Рабочие ссылки букмекерских контор
# Букмекер   Рейтинг Моб.
версия
Русский
язык
Бонус Сайт БК
1 1xBet   10/10     5 000 RUB
2 Melbet   10/10     100%
3 PariMatch   10/10     2 500 RUB
4 Mostbet   9/10     20% от депозита
5 Лига Ставок   10/10     500 RUB
6 Fonbet   8/10     Аванс. ставка

Леон зеркало клерк


Инженерный калькулятор Нахождение обратной матрицы Нахождение определителя матрицы Решение системы уравнений Построение графиков функций. Какими бывают тексты для сайтов Виды печатных плат и техника изготовления Особенности и интересные факты об игре Euro Track Simulator 2. Последние новости В аэропорту Лиона тестируются роботы, паркующие автомобили. Лающие дроны заменят пастушьих собак в Новой Зеландии. Новый робот может эффективно удалять труднодоступные опухоли в горле.

Искусственный интеллект может точно предсказать риск смерти от рака яичников. Нейросеть будет помогать сортировать мусор. Искусственный интеллект сможет диагностировать детские болезни точнее медиков. Искусственный интеллект предотвратит образование пробок на российских дорогах. Мы пробовали выловить из этих крохотных лужиц кусочки грибов, но безрезультатно. Возможно, их стащили на кухне, но скорее всего они были настолько микроскопическими, что напрашивался единственный вывод: Оставалось только поразиться экзотичности кушанья и порадоваться спасению жизни.

Тебе пришлось заказать несколько кусочков сыра, чтоб хоть как-то подкрепиться. Я доедал хлеб. Знаешь, это началось несколько лет назад, когда я без всякой видимой причины стал задерживать дыхание, проходя мимо людей.

Меня самого удивляла эта боязнь вдохнуть воздух, который окружает посторонних, словно в нем таились неведомые бактерии, смертельные аллергены или прогноз на тото на завтра чужого эпителия, перхоти, испарений — всего, из чего складывается микромир вокруг человека.

Сначала я упрекал себя за такое болезненное проявление мизантропии, а потом привык. Но тебя не было очень долго и дела мои шли все хуже. Я понемногу терял над собой контроль, или, вернее, интерес к самому. Потеряв и надежду встретить тебя, я на удивление быстро покатился вниз, лишь иногда собирая остатки обшарпанной воли, но это случалось все реже. Иногда в течение нескольких дней я не мог заставить себя выйти из дому — да что там выйти из дому — элементарно встать с постели и, скажем, почистить зубы.

Моя физиология почти полностью замирала, а все ресурсы мозга без остатка поглощала борьба с бесконечно замедленным временем. Собственно, это был даже не отсчет — ведь для этого пришлось бы осознать происходящее — а чистое ожидание, прикосновение к ближайшему будущему, которое проникает в тебя безжалостными остриями.

Хуже всего было то, что теперь не спасала даже ночь, на которую я всегда возлагал столько надежд. Мне уже не удавалось полностью погрузиться в сон — я зависал на полдороге, и борьба со временем приобретала фантасмагорическую окраску. Я находился в полуреальности, где не было ни избавления, ни воли. Кошмары сделались почти всемогущими — дискретность галлюцинаций позволяла им появляться в неограниченных количествах, легко вплетаясь в остатки дневной действительности.

Мой внутренний хронометраж достиг той предельной скрупулезности, за границами которой исчезает уже сама структура времени. Каждое мгновение распадалось на бесчисленное множество составляющих, но и это продолжалось лишь до тех пор, пока корпускулярная модель, несмотря на свою очевидную абсурдность, кое-как работала.

А дальше все исчезало. Оставалось только излучение — тихое излучение тьмы. Тогда я понял: В середине у меня, как у червя, не осталось больше ничего — только пустая вонючая тьма. Я так и не перестал задерживать дыхание. Но делаю это теперь по другой причине — боюсь, чтобы люди не почувствовали мой запах, мрак и страх.

Знаешь, этот пес… Я вдруг почувствовал, что он знает. Он остановился, глядя на меня красными непреклонными глазами пьяницы — один-одинешенек посреди зала, где больше никого и не могло. Такой же пустой и темный. Четко до невозможности, будто собственным языком ощутил рельеф собачьего неба, что напоминает свод монастырской кельи или вокзальный неф, неф незнакомого вокзала, на котором оказываешься морозной ночью после изнурительных, но напрасных попыток добраться домой.

Тебе некуда идти. Тебе придется провести здесь ночь, а, возможно, остаться навсегда. Ты проходишь между рядами кресел, на которых, свернувшись, спят среди поклажи такие же неудачники, как и ты.

Ты идешь мимо обреченных стаек солдат в серых шинелях. Вяло отбиваешься от назойливых цыганят. Долго изучаешь расписание движения не нужных тебе поездов и разглядываешь витрины киосков, полных дешевого барахла.

Впитываешь гам и обрывки чужих разговоров. Читаешь названия ярких журналов. Заглядываешь в переполненные буфеты и ночной кегельбан. А потом выходишь на перрон, закуриваешь и — ни на чем особенно не задерживая взгляд, ничего конкретно не имея в виду — понимаешь, что именно так и выглядит ад.

Вечером пил зубровку с пивом, которое нашел в маленьком холодильнике у чужой одинокой. Еще там лежали кусок заплесневелого сыра, несколько зубцов чеснока, какие-то консервы — что еще может быть в холодильнике у одинокой? Вот и я пил зубровку с чужим пивом, а ты удивленно спрашивала, что я делаю. Но я знал, что делаю. Ты тоже выпила немного зубровки.

На этот вечер у нас был приют, а еще вдосталь минеральной воды. Ночь выдалась странная, но прекрасная. Несколько раз ты подходила к окну покурить, и уличный свет дрожал на кружевах твоей короткой ночной рубашки. Я, кажется, так до конца и не разделся. Потом мы, обнявшись, уснули.

Проснулся я рано — ты еще спала — и пошел в душ. Лампочку в крохотной ванной пришлось, закрутив провод, на котором она висела, поднять к самому потолку, иначе все время задевал за нее головой. Душ немилосердно протекал, впрочем, как и кран умывальника. Требовалось хирургическое вмешательство, однако бк леон игровые автоматы и слоты, кроме нескольких обрывков марли, которыми удалось на время остановить водо-кровотечение, под рукой не оказалось.

Приняв душ, вернулся обратно в комнату с облупленным потолком и пожелтевшими жалюзи между рамами. Ты спала, полуукрыта одеялом. Твоя кружевная рубашка лежала.

Я поцеловал тебя в голое плечо, и ты проснулась. Он был такой неуклюжий в первый. И такой застенчивый. Никогда не думала, что взрослый человек может так стесняться. Но все это не имело никакого значения. Когда люди созданы друг для друга, ничто уже не имеет значения. Он сказал: И это было правдой. Он был таким нежным. Он прикасался ко мне легко и бережно, словно боялся, что я могу рассыпаться от его прикосновений.

И я рассыпалась, растекалась, исчезала в его руках, мне казалось, что я становлюсь этими руками, а, вернее, тем, что чувствуют эти руки, лаская.

Он целовал мое тело и говорил, что не он ласкает меня, а моя кожа ласкает его губы. И это тоже было правдой, каждая частица моего тела любила каждую частицу его тела, и мы уже не были уверены, кто из нас кто — люди уже просто не могут быть ближе, чем были тогда.

И это было так просто, естественно, как и должно быть. Мы будто снова превратились в детей. Но в то же время были мужчиной и женщиной, а наши тела стали одним телом, даже больше, чем телом, — новым существом, совершенным и сильным, до краев наполненным радостью, спокойствием и любовью.

Когда я слышала, как бьется его сердце, мне было странно, что у меня есть свое собственное, ведь нам хватило бы одного на двоих, мы жили бы одним как зайти на бк леон, одним ритмом. Мы все время были. Он обнимал меня, высокий, сильный, и в его объятиях было так тепло и спокойно. Мне казалось, что я совсем еще маленькая и мое детство никогда не кончалось. Иногда он клал голову мне на колени, я гладила его волосы, и тогда он сам становился похож на мальчика.

Он рассказывал мне свои сны, и они становились моими снами. Он и правда напоминал мальчика — утром подолгу бултыхался в ванной, а потом украдкой пользовался моей косметикой, пробуя разные мази и кремы, играя маникюрными приспособлениями, которые он немного пафосно называл инструментарием эльфа-эскулапа — они казались ему слишком маленькими, игрушечными.

Моим платьям и туфлям он делал комплименты намного чаще, чем мне, то есть мне он вообще не делал комплиментов, считая, наверное, искусственным добавлять слова к тому, что и так каждую секунду струилось из его голубых глаз. Я поняла это, когда однажды он вдруг остановился посреди улицы и сказал: Мне нравилось смотреть ему в глаза и видеть в них свое отражение.

Казалось, что я, крошечная, живу у него внутри и оттуда сквозь его глаза смотрю на мир. Мне нравилась эта мысль — что я лишь его частица и поэтому мы вместе каждое мгновение. И точно так же мне нравилось прятать лицо в его ладонях, чувствуя их тепло.

Иногда он ладонями закрывал мне глаза, и тогда все вокруг, кроме тепла, казалось неважным и не верилось в существование каких-то опасностей. Когда мы готовились выйти в город, он у дверей ждал, пока я соберусь.

Ему нравилось застегивать ремешки на моих босоножках или туфлях, и казалось, что это взрослый собирает ребенка в школу. А вот плащ он подавал неуклюже и каждый раз из-за этого комплексовал.

Мы шли по улицам, разговаривали, он дарил мне цветы, и мир быль прекрасен, как в первый день творения. Вечером мы слушали музыку. Если было холодно, он укутывал меня пледом и читал вслух. Я почти ничего не понимала, но мне достаточно было, положив голову ему на грудь, слушать приглушенные модуляции родного голоса. А потом мы занимались любовью, пока не засыпали, изнемогая от нежности, что переполняла.

Каждое утро я просыпалась в его объятиях, и мне казалось, что так было всегда и никакой другой жизни у меня не было, а только эта, рядом с ним, улыбающимся во сне. Он целовал меня, начинался новый день, и я знала, что это будет вечно, потому что кто же отважится разрушить такую красоту. Красоту может разрушить все что угодно. Например, пробуждение в чужой комнате с пожелтевшим потолком и облупившимися жалюзи. Все оказалось зеркало 1x бета сном.

Я никак не могла принять это возвращение к реальности. Боже, почему все лучшее, что было в моей жизни, оказалось сном? Ну, почему? Если все было возможно во сне, то почему нельзя осуществить это в реальности? Где искать мне того, кто любил меня и кого любила я? Идти по свету, вглядываясь в лица встречных? Молиться в каждом храме, стучать во все двери, странствовать из города в город? А может, прыгать с каждого моста?

Специальности и функции разработчиков экспертных систем

Но ведь ты, всемогущий Боже, знаешь — времени уже не осталось. Слишком поздно. Уже черепахи оставили свои гнезда, уже колибри выклевали черепашьи глаза, уже наступают пустота и тьма. Одна у меня надежда — что я тоже снилась моему любимому, и еще осталась в зеркалах его глаз, и он помнит меня, помнит, как мы ласкали друг друга, и еще продолжает чувствовать на кончиках пальцев прикосновения моих волос.

Что мне осталось, Боже? Только плакать? Правда, только плакать? Ведь человек на девяносто девять процентов состоит из слез. Ты говоришь — стань свободным. Знаешь, я никогда не был свободен и до сих пор не знаю, что это. Первое детское впечатление, оставшееся в памяти — чувство, что я попал в какую-то игру, правил которой не знаю, а все вокруг действуют именно по этим правилам.

Леон зеркало - Бк Леон зеркало

Мне было очень неуютно. Но я не признался, что не знаю правил, и ни у кого не спрашивал о них — это стало бы таким позором, что окружающие до конца жизни презирали бы меня, отвернувшись, как от прокаженного.

Я начал всматриваться в происходящее, пытаясь понять правила в ходе самой игры. Иногда это приводило к курьезам, я часто становился объектом насмешек, но меня все же считали игроком — неуклюжим и неумелым, но игроком. Я тщательно наблюдал за действиями остальных, пытаясь поступать так же, как. Было немного странно исполнять все эти ритуалы, не понимая их смысла, но, думал я, если все вокруг так уверенно делают именно это, а не прогнозы для бк леон другое, то проблема только во мне — ведь невозможно, чтоб ошибалось такое огромное количество людей.

Постепенно мне стало казаться, что я овладел игрой, во всяком случае, я все меньше и меньше выделялся на фоне остальных. И все же я чувствовал, что остальные знают какую-то самую главную тайну, которую мне непременно надо разгадать, чтобы полностью влиться в общество. Я успешно закончил школу, по совету родителей перестал заниматься музыкой так как следовало, объяснили мне, выбрать более конкретную и надежную профессиюпоступил в какой-то там институт — до сих пор не понимаю, как я в нем оказался, — женился, родил сына вернее, принимал участие в его зачатиипошел работать, то есть честно вел себя, как.

Никто, казалось, уже не чувствовал во мне чужака. И все же я никак не мог сообразить, зачем все. Однако долгожданное прозрение так и не наступало. Шли годы, времени для осмысленного существования оставалось все меньше, и я занервничал, решив, что меня просто водят за нос — ну, что за лажа!

Я начал тайком подглядывать в замочную скважину бытия. Я знал, что это запрещено, что наказание неизбежно, но у меня не было другого выхода. И знаешь что? Оказалось, что меня все-таки обжулили.

Главная тайна оказалась простой, как всякая истина — никаких правил не существует. То есть я был свободен с самого начала, вернее, имел все шансы быть свободным, но никогда им не. Я проиграл в этой игре без правил именно потому, что придерживался каких-то там правил.

Я, конечно, запаниковал, стал лихорадочно искать выход, но все выходы оказывались тупиками, в отсутствии выхода и состояло наказание за подглядывание в замочную скважину, которая, впрочем, все больше напоминала бутылочное горло. И лилось из нее в мое жалкое нутро отравленное зелье знания. Блаженны нищие духом; во многом знании — много печали, ну, и так далее.

И все-таки я помню то, чего у меня никогда не. Свобода — это маленькая-взрослая-девочка-женщина-невеста. У нее твои волнистые волосы, и твои глаза, и твой смех. Она дотрагивается до меня твоими нежными руками и целует в губы так, как можешь целовать только. Она ласкает меня под струями воды, и я отвечаю ей взаимностью. Вода стекает по нашим телам, чтобы вернуться в океан, а потом взлететь в небо, где только солнце, ветер и рай.

Она спускалась к воде. Спускаться было гораздо труднее, чем подниматься. Лес расступался неохотно, открывая все новые заросли, словно бесконечные закольцованные декорации. Песок предательски осыпался из-под ног, свидетельствуя о каверзных геосинклиналях. Бабье лето, сменив национальность, превратилось в слюну дьявола, травы бездарно копировали лианы. Но изменения освещенности говорили, что вода близка. Она уже несколько дней не разговаривала. Даже в уме, будто слова утратили привычный смысл.

Так оно, впрочем, и было — магическое око слов внезапно ослепло, а ее собственные глаза видели теперь полностью безымянный и от того совершенно другой мир. Слова уже не были названиями предметов, но сами превратились в предметы, ос ы пались помертвелыми страницами книг, газетными разворотами, листками записных книжек. Слова были всюду — на афишах, рекламных плакатах, дорожных знаках, конвертах, счетах, буклетах, обертках, пачках сигарет и на самих сигаретах, слова вспыхивали неоном, горели на мониторах, мерцали с экранов, бежали по табло или взрывались иллюминацией, соседство их было навязчивым и неизбежным, но немым.

Чудилось — ее обступили изломанные каракули ведьм, дикарские тени наскальных знаков или призраки граффити. Строки, выведенные рабочие зеркала букмекерская контора почерком на добытых из растрепанных старых конвертов листах, казались обрывками загадочных сейсмограмм.

Плотно заполненные буквами машинописные страницы, целые стопки которых заполняли по неизвестной причине ящики письменного стола, напоминали ей, скорее, бесконечную шараду, чем журнал для записи фантастических сообщений. Она задумчиво рассматривала книги, не в состоянии понять назначение этих странных параллелепипедов ин-фолио, образованных тончайшими слоями целлюлозы.

Запах типографской краски, шершавая на ощупь бумага, микроскопическая буквенная рать, построившаяся в непонятном, но, несомненно, существующем порядке по правилам какого-то древнего воинского ремесла, — все это никак не сочеталось со смыслом слов, букмекерские конторы лучшие линии сделался неприступным.

Не разучившись еще до конца читать, она могла бы, как ребенок, складывать вместе буквы и слоги, но для ее психики это уже был факультатив, посещение которого казалось все более обременительным. Одно и то же слово, попавшееся на глаза в разных местах, она принимала за разные слова. Отделенные временем и пространством вещи уже не казались ей ни похожими, ни, тем более, идентичными. Поначалу она растерялась от такого количества неожиданных открытий.

Охваченная страхом, она сбрасывала с полок стопки разнокалиберных томов и лихорадочно перелистывала их, вглядываясь в черные значки, которые тревожили многочисленностью и бесполезностью, пыталась вспомнить что-то важное, как пытаешься иногда вспомнить чье-то имя, но никаких имен больше не. Она оставляла на столе открытую книгу или журнал, подчеркнув какую-то фразу или даже слог, которую долго изучала, чтобы на следующий день проверить, та ли она самая. Но до завтра можно было и не ждать. Уже через минуту неуловимые перемены, что происходили вокруг — движение воздуха, изменение температуры, раздавшиеся звуки — а главное то, что приключалось в ней самой — с кровью, лимфой, гормонами, все, что совершалось в каждой клетке, — заставляло ее видеть совсем другие знаки, цвета и формы, и хотя смысл и оказывался недоступным, но это был уже другой смысл.

Казалось, что там, где не могло быть никакого движения, кипело бешеное, необъяснимое движение. Оно не давало ей спать по ночам. Лежа без сна, она вглядывалась в мерцающую темноту за стеклами стеллажей, где происходило что-то непостижимое, где бурлила тайная жизнь, угрожающая ее жизни. С этим надо было что-то делать.

И тогда она стала ежедневно по утрам подниматься на гору — ту, с которой видны другие горы, — и сжигать хотя бы несколько страниц, доставая зажигалку из неполной пачки сигарет.

Она всматривалась в каждый лист, словно надеялась, что под страхом костра черные знаки откроют ей свою зловещую суть. Однако они непременно оказывались неизменными, то есть наоборот — неумолимо переменчивыми, и в этом заключалось что-то настолько болезненное, почти постыдное, что у нее темнело в глазах, и она подносила к листу зажигалку, чтобы поскорее избавиться от своего …. После спускалась вниз к озеру и плавала, сколько могла.

Вода бк леон 15 остатки сил, а толчки крови заменяли пульсации чувств, словно кровь проникала не в мозг, а глубже, в саму ее суть, и вытесняла способность чувствовать. Физическая усталость не спасала, но создавала опустошенность, в которую хоть на время можно было сбросить свою неприязнь к этим загадочным переменам. Подсознательно она чувствовала — что-то постоянное все же существует, ведь она каждый день проделывала тот же самый путь, находила тропу, воду и гору, но ей не удавалось ухватить эти общие понятия — реальность менялась ежесекундно, и это было невыносимо.

Она стала убийцей слов. Горе мне, мои горы! Голоса людей значили не больше, чем голоса птиц или завывание сирен, или шум дождя, или шорох крыльев ночного мотылька страшноватого, цвета оберточной бумаги мотылька, носящего название большой гарпии или же CERURA VINULAчто прилетел на свет лампы и попал в стеклянный плен абажура.

С тех пор как предметы лишились названий, мир потерял равновесие и соскользнул по зеркальной глади обыденности в пропасть безумия и произвола. События не складывались ни в последовательность, ни в сюжет, оставаясь кусками рваной кинопленки — каждый следующий кадр неуловимо отличался от предыдущего, но никакого целого они не образовывали. Раньше она бы просто знала, что идет по лесу, преодолевая наклон рельефа, огибая ветки, всматриваясь в слабый свет, что уже проступал из-за деревьев.

Теперь же в каждое мгновение случалось слишком много изменений, чтоб можно было уловить что-то общее в прикосновениях травы, в запахе листьев и хвои, в дыхании ветра, в шелесте ветра, в нежности ветра. Шкала ощущений делалась все более мелкой, способной различать самые элементарные движения.

Все, что удавалось уловить, сразу теряло актуальность, лавина очередных впечатлений становилась новой неизведанной реальностью, которую каждый раз приходилось постигать с самого начала.

Довольно долго лежал неподвижно, даже не пытаясь подняться. Любое усилие — упрямое и бесконечное — позволяло лишь слегка пошевелить пальцами. В глубине души он надеялся, что так и произойдет — тихое отмирание боли, нарастание тишины, угасание пульсаций, рассасывание границ. Ему казалось, что стоит лишь как следует замереть и все случится само. Его воображение, как и все в нем, было слишком тривиально — хотя тривиальности никогда не бывает слишком, — он даже не представлял, что настоящие испытания лишь предстоят, что приключения только начинаются.

Даже в самых невероятных фантазиях не пришло ему в голову, что весь прежний его опыт ничего не значит, не представляет никакой метафизической ценности, на него можно просто не обращать внимания. Он всегда любил ставить точку там, где напрашивалась запятая. Убогий его внутренний взгляд, который только благодаря мне иногда выхватывал из темноты ту или иную деталь, озарял то трещинку, то песчинку, только теперь осмеливался заглянуть в унылое чрево вселенной.

Прозрение это не было окончательным — даже мне мало что известно об окончательности — но придется еще хорошенько посучить ножками, пока околоплодные воды не вынесут тебя на волю. И это еще далеко не все, поскольку жизнь поджидает всюду — в стенах, в воде, в воздухе, — от нее не спасешься, не укроешься и не убежишь, а значит, рано или поздно придется поднять веки, и первое, что выхватит твой по-утреннему расфокусированный взгляд, — троица неутомимых мух, зависших вокруг люстры в языческой гелиоцентричной медитации.

Отыскала его в лабораторной комнате, скорчившегося в углу. В руках у него была запаянная колба, с некоторой архитектурно-заформалиненной надменностью демонстрировавшая эффектные фазы развития зародыша курицы.

Зачарованно вглядывался внутрь, будто ждал, что произойдет чудо рождения.

Рядом стоял еще один образец — разрез человеческого. Словно в этих предметах было что-то общее. Пылали все газовые горелки. В комнате пахло гарью — кажется, пытался сжечь лабораторный журнал.

Раскрытые альбомы с гербариями в беспорядке валялись на полу. Зато букет георгинов в китайском термосе, расписанном журавлями, нетронутым стоял на столе. Мягко спросила у него, что случилось.

Удивленно посмотрел на меня, и я увидела, что во рту он держит нательный крестик на серебряной цепочке. Отрицательно замотал головой. В глазах — безумный упрямый блеск. Я вдруг поняла, что он просто не любит путешествия. Возможно, боится. Протянула к нему руку. Отдал мне колбу, но крестик изо рта не выпустил.

Потом, после явного мысленного усилия, с трудом выговорил: Цепочка выскользнула изо рта, и я увидела, что никакого крестика на ней. Думал долго и напряженно. На вас было платье с цветами и босоножки? Мне не хотелось возражать. Вдруг вскочил на ноги, подбежал к горелке и сунул в огонь руку.

Потом этой же рукой разорвал цепочку. Опустился на колени и заплакал. Послушно поднялся, а потом, с тоской посмотрев на меня, тихо произнес: Утро было очень шумное.

Я еще спал, а вокруг шлялись какие-то люди. Уже проснувшись, вынужден был притворяться, что все еще сплю, дожидаясь момента, когда можно будет встать и одеться. В ванной толклись два подозрительных типа, совсем не похожие на сантехников. Пока я умывался, кто-то принес приемник. Позже попробовал его включить — неисправный.

Потом принесли кровать, а старую велели освободить и разобрать. Что-то происходило. Какое-то движение. Что-то должно было случиться. Внезапно все исчезли, и долго никого не. Но я слышал, как непрерывно гудят лифты, как по коридорам и лестницам быстро идут люди, как хлопают двери, звонят телефоны, рычит селектор. Учреждение гудело, как растревоженный улей, или пчелиный рой, что вот-вот должен сняться в поисках нового гнезда, но потом, взлетев, в силу еще неизученного чуда мимикрии, принимает форму хищной птицы — орла или коршуна.

Так на многолюдных демонстрациях тысячи людей все вместе изображают танк, или корабль, или просто одного гигантского человека. Этот гул затих лишь под вечер, хотя, как ни странно, ничего не случилось, только погас свет — так от переутомления сдают иногда нервы. То лето выдалось донельзя … эпитеты отсутствуют.

Грибы росли густо, как трава, докучали невероятно обнаглевшие осы, люди… в общем, каждый сходил с ума по-своему. Возможно, по причине солнечного затмения. Солнце в знаке Конторы букмекерские с бонусом, астрологи предупреждают и. Вполне. Впрочем, уже весна была тревожной из-за какого-то орнитологического напряжения. Что-то не так было с птицами — они всегда все чувствуют первыми.

А может, и не. Об этом лучше не стоит. Самое интересное произошло со снами. Они то исчезали в муторных сумерках сознания, то тлели искусственным немым свечением, то внезапно вспыхивали, как свет в кинотеатре, и ты был на все сто уверен, что фильм уже кончился и начинается она — ваша так называемая настоящая жизнь. Собственно, это и была настоящая жизнь. Помнишь, я рассказывал тебе, как мне пришлось ночевать на раскладушке, которая стояла посреди перекрестка, где все время ревели грузовики, выплескивая на меня воду из луж.

Потом появился мальчик, что гулял с зайцем вместо собаки. Придурковатый заяц и впрямь вообразил себя псом и начал на меня лаять, и я ничего не мог сделать, пока, наконец, не пригрозил ему, что, когда проснусь, все тебе расскажу. Тут он замолк и, если бы хвост у него был подлиннее, убежал бы, его поджав.

Впрочем, убежал и. А еще раньше в невероятно событийно-цветном сне приснился мне контролер в автобусе — с ловкостью волка-оборотня он перегрызал безбилетникам горло. Когда я в ужасе хоть и был защищен льготами и удостоверением чернобыльца попытался оказать сопротивление такому варварству, он отчаянно развел руками и сказал: В этом была какая-то глубоко человечная логика — если вильям хилл скачать приложения логика может быть человечной, — но мне никак не удавалось ее понять.

Смущенный увиденным и услышанным, я сошел не на той остановке и потом долго не мог добраться в нужное мне место кажется, я хотел к морю. Да бог с ними — с контролером, с безбилетниками, с морем.

Потому как самым распространенным признаком этих кинематографических снов а соответственно сезону и кинотеатры были летними, открытыми — в лучах проектора, как камикадзе, вспыхивала моль и безымянная зеленоватая мошкара — они не отбрасывали на экран ни тени, зато порождали странное мерцание, которое казалось имманентным свойством густого ночного воздуха, а там, куда не доходил свет, роились комары и отогнать их можно было лишь сигаретным дымом — вот и вспыхивали тут и там крошечные огоньки, от которых занимался пульсирующий жар табака так вот, самым распространенным признаком этих кинематографических снов был тотальный перебор — событий, мотиваций, предметов, поступков, персонажей и …опасностей.

А потому пришло время, когда сны стали рушиться под собственной тяжестью. Целые сегменты, блоки, элементы, перекрытия, или как их там, вдруг обваливались посреди действия, чаще всего в момент кульминации, и тогда поднималась сюжетная пыль, заволакивая и без того призрачный горизонт сновидений.

Кроме того, ночные привидения в совершенстве овладели звуковыми эффектами, что дало им возможность безнаказанно вторгаться и в дневную жизнь. Однажды после обеда я услышал странные звуки, что доносились якобы со двора.

Это была разбитная песенка того отчаянно тюремного стиля, которым так увлекается большинство моих соотечественников. Сначала я ничего не заподозрил, но потом, когда стал различать слова — а пелось не о ком-нибудь, а о славной нимфе революции Розе Люксембург хотя самой нимфе текст вполне мог показаться контрреволюционным — осознал всю серьезность ситуации.

Не стоило даже мечтать о том, чтоб не то что выключить, а хотя бы убавить звук. Не было другого выхода, кроме как смириться. И я смирился. До самого вечера слушал я разнообразные музыкальные номера — от затяжных рейвовых реминесценций до неаполитанских песен включительно. В конце даже стал радоваться такому богатству репертуара — оно значительно превышало возможности моей собственной фонотеки.

Но, слава богу, лето понемногу приближалось к концу. Я почти целыми днями лежал на кровати, как парализованный, заставляя себя хотя бы раз в день что-нибудь съесть и хоть на несколько минут выйти из дома.

Ночи купоны для новых игроков голдфишка все более невыносимыми. Дискотек мне уже никто не устраивал — хватало и звукового фона. На непрерывный звон изобретательно накладывались то сухой и ровный, как бумага, шум, то индустриальный гул, то клекот и воркование явно зоологического происхождения, то дребезг и лязганье, которые, впрочем, носили эпизодический характер.

Ко всему этому примешивались голоса и подозрительная возня в соседней комнате, а также громыхание за окном фиктивного грома. Попытки заткнуть уши ватой ничего не давали, наоборот, усиливали иллюзию достоверности.

Большую часть ночи я лежал, укрывшись с головой толстенным одеялом, время от времени вскакивая, чтобы убедиться, что грозы на самом деле нет и что в соседней комнате темно, тихо, спокойно и пусто, если не обращать внимание на призраков по углам. Легче всего было уснуть, когда снаружи начинало светать и акустическая атака утрачивала часть своей инфернальности. Но иногда и это не помогало.

Модуляции шумового фона однажды усилились до амплитуды настойчивого треска, чего раньше никогда не случалось. Находясь еще в полусне, я подумал, что на этот раз это уже звуки внешнего мира, — и не ошибся. Открыв глаза, я сразу понял, что происходит. Впрочем, этот и вправду напоминал созданного чьей-то конструктивистской фантазией козла: Трубы эти я лично спер на военном заводе, когда еще только начиналась большая заварушка.

Металл, из которого они были сделаны, имел немалое стратегическое значение. Но, как оказалось, именно он сейчас яростно трещал, периодически испуская искры. Место крепления кабеля уже обуглилось, контакты потемнели, начала чернеть, теряя металлический блеск, табличка с загадочной надписью: Меня всегда влекли к себе эти таинственные письмена — единственные образцы литературы, что уцелеют после.

Вскочив с кровати, я вдруг сообразил, что нахожусь не в спальне, как подумал спросонья, а в тесной гостиной, где за каким-то хреном толклась толпа моих родственников, в первую очередь, дальних — именно они чаще всего любят в самое неожиданное время радовать меня своими визитами.

Так вот, в комнате находилась куча народу, всюду шлялись ненавистные чужие дети, мужчины то и дело старались опрокинуть на ходу рюмочку, полные тетки носились со свертками, какая-то бабушка угощала всех пирожками, и никто не обращал никакого внимания на угрозу пожара.

Хуже всего было то, что на середине комнаты уже стояла готовая к наряжению елка, ее присутствие можно было объяснить либо пристрастием моих родственников к экзотическим, не имеющим отношения к нашим календам, праздникам, либо тем, что я уже полностью утратил счет времени. Рано или поздно это должно было случиться. Я попробовал сделать первое, что пришло в голову — отключить обогреватель, просунув руку между раскаленными трубами к выключателю, хоть он и находился в опасной близости от места искрения.

Но тут кто-то ненароком толкнул меня в спину — я сильно обжег руку, отдернул ее и грязно выругался, опрокинув при этом с серванта несколько раритетных кувшинов. Тут меня наконец-то заметили и, льстиво заглядывая в глаза, стали предлагать помощь. Я попросил принести подсолнечное масло или спирт, чтобы смазать ожог, но принесли отчего-то ведро воды, к которому еще надо было пробраться сквозь толпу желающих увидеть, что случилось.

Родственники стали оттеснять меня от прибора, уверяя, что они сами все сделают — просто выдернут шнур из розетки. И я вынужден был долго им растолковывать, что кабель идет мимо всех розеток и счетчиков к распределительному щиту во дворе, и в то время, как самые сообразительные стали расспрашивать меня о преимуществах такого подключения, за их спинами уже затрепетали первые ростки пламени.

Кто-то, стоявший у обогревателя, от неожиданности уронил в пламя газету или бумажный кулек, и это сразу прибавило жару. Увидев, что другие собираются тушить огонь водой, я заорал, чтоб они не совершили непоправимое и не вылили воду на включенный электроприбор. Ненавижу гуманитариев с их атавистическими представлениями о четырех классических стихиях. Ведро все же опрокинули, и вода растеклась по полу в опасной близости от обогревателя.

Тут все рванули из комнаты наружу — занялся сервант, и последним, что мне удалось разглядеть на бегу, была падающая в огонь еще не наряженная елка с одиноко торчащей верхушкой. С улицы все выглядело не так ужасно. В доме пылало, но не сильно. Однако постепенно дом мой стал походить на печь — гудело пламя, трескались стекла. Все толклись во дворе. Женщины причитали, дети, не таясь, радовались. Букмекерская зарегистрироваться лысый человек побежал вызывать пожарных.

Я лихорадочно соображал, как отключить кабель от распределительного щита. Внезапно большой язык пламени поднялся над домом — прогорела крыша, и ветер погнал огонь на окрестный сухостой, что вспыхнул мгновенно, словно хворост. Пламя быстро двигалось дальше в самую его гущу.

Постепенно стали заниматься сосны над домом. Но тут, слава богу, пошел дождь. Пожарные приехали на удивление быстро, хоть их и задержал этот сухостой, и очень внимательно отнеслись к нашей проблеме.

Было решено, прежде чем тушить дом, зацепить крюком распределительный щит и выдрать его из сети вместе с кабелем. Правда, массивный кран, разворачиваясь, повалил мои новые ворота, но я уже об этом не жалел — одной потерей больше, одной меньше, какая разница? Вдруг возникла еще одна проблема — моя овчарка, которая до этого испуганно бегала между двумя рядами забора, теперь не давала спасателю прицепить крюк. Все мои попытки повлиять на нее оказались напрасными — очевидно, именно спасателя она считала виновником пожара.

Тогда командир отряда, отозвав меня в сторону, протянул руку и высыпал мне в ладонь несколько странных кружочков — то ли жетонов для телефона, то ли каких-то фишек. Это своего рода наркотик для собак. Мне следовало, как только собака почует запах пилюль, отойди как можно дальше от дома — тогда спасатели проломят забор и собака, бросившись ко мне, сайты мониторинга букмекерских контор нужную территорию.

Так и вышло. Я видел, как выломали несколько досок и собака понеслась ко мне по мокрой траве. Она бежала что-то уж слишком быстро так не рванул бы и автомобиль — наверное, ей и вправду очень хотелось этого бария. В данный момент БК активно рекламирует услуги по ТВ и продвигает мобильное приложение. Конкурентных преимуществ у букмекера. В первую очередь, официальная работа на территории России. После прохождение процедуры идентификации клиенты БК делают ставки, не нарушая закон, в обязательном порядке оплачивая налоги с выигрышей.

Клиенты букмекера отмечают высокую скорость оформления выплат и удовлетворительную работу службы поддержки пользователей. Зеркало сайта — копия ресурса, которая находится на другом домене. Например, для обхода блокировок основного сайта по разным причинам. Меняющееся законодательство в области азартных развлечений часто становится причиной для запрета деятельности БК на территории страны.

Временного или постоянного. Пока БК не выполнит новых требований или не подготовит документы для соответствия новым стандартам, ее основной домен будет блокироваться на уровне провайдера.

Чтобы не терять клиентов и обеспечивать доступ к работающему сайту создается зеркало — копия ресурса, но уже на другом, незаблокированном, домене.